охуярроу
a lonesome
На сухом, вытянувшемся с возрастом лице, морщинки залегли в уголках глаз. Длинный нос, скошенный подбородок и повисшая нижняя губа; там, где рот обхватывает сигаретный фильтр, собирается складками тонкая кожа. Большой и истрепанный временем, с мордой постаревшего бассет хаунда – мутные глаза почти нависают над веками и слезятся так, будто он вот-вот заплачет. В линиях мозолистых ладоней собирается грязь тогда, когда он проверяет автомобильный аккумулятор и меняет масло; он вытирает руки о старую джинсовую куртку, протершуюся на локтях, и с громким хлопком опускает капот на место. Солнце бьет по коротко стриженному затылку, заставляет отдергивать руки от нагревшегося руля – слишком горячо.
«Вы покидаете штат Техас, население…»
– Двенадцать долларов и двадцать пять центов. Пикули маринованные не захватите? У нас сегодня акция – скидка тридцать процентов. Сэр? Сэр?
Он дергается, звеня худощавым телом, поднимает на продавца взгляд – на старой рубашке-поло с логотипом заправки блестит бейджик, с емким «Bobby».
– Что? – ему кажется, будто собственный голос звучит слишком хрипло.
– Пикули, говорю, будешь брать? Блядь, мужик, не задерживай очередь.
– Нет, спасибо, не буду. Сколько с меня?
– Двенадцать двадцать пять. Давай деньги и проваливай уже.
Он кивает как заведенный болванчик, быстро вытрясает деньги из бумажника; четвертак скатывается за прилавок и Бобби матерится на чем свет стоит, наклоняясь, чтобы его достать. Рубашка натягивается, обнажая взгляду широкую, крапчатую поясницу со светлым пушком над поясом ремня; он спешит уйти, подхватывая свой полупустой пакет. За спиной пищит касса, пробивающая товары, и какая-то старушка уточняет, свежий ли хлеб; видимо, Бобби справился.
Молодец.
К вечеру солнце наконец-то укатывается за горизонт, оставляя после себя ночную южную духоту; иногда он выезжает на встречную, просто чтобы потрепать нервы и не заснуть. Он думает о том, что скажет жене, когда приедет, и стоит ли купить цветы. Магнитола тихо зудит голосом Джоплин, а на небе потихоньку зажигаются звезды.
– Привет. Я понимаю, что ты не ждала меня, но может, нам есть смысл поговорить?.. Черт, нет.
Он раздраженно поджигает сигарету от прикуривателя и щурится, когда мимо проезжает грузовик, окатив его машину светом фар.
– Знаешь, я много думал о том, что ты сказала. О нас. О жизни. Доктор сказал, что я иду на поправку, разве не здорово? Вообще, я бы очень хотел увидеть сына. Ты знаешь, я скучаю. Я…
Все не то.
– Это прозвучит хреново, но я до сих пор тебя не простил. Да-да, именно так. Ты струсила, Момо, и оставила меня одного. Забрала сына и свалила к матери в свой ебаный Джерси. Только не говори, что тебе было больно и ты боялась, что я придушу вас обоих. Знаешь, кому действительно было больно? Мне. Мне, мать твою. Я думал: вырву себе сердце и скормлю птицам в Ридж-парке. Один раз я засунул дуло сорок пятого в свой рот и почувствовал ебаное ничего; скажи мне, что ты чувствовала, Момо? Злость, раздражение, страх? Я не чувствовал ничего. Это и есть настоящая боль. А настоящая любовь – это всегда бег по пресеченной местности. Ты упал, разбил колено, но встал и пошел дальше; пока ты не рухнул с обрыва ничего еще не потеряно. А ты упала и решила, что в праве вернуться к старту, оставив меня одного. За кого я рвал жопу на войне? Думаешь, за эту страну? За тебя, гребаная ты шлюха. За тебя и нашего сына. А ты свалила к матери в Джерси. Очень сильный поступок, Момо.
Он раздраженно ударяет ладонью по рулю и ругается сквозь зубы – и на нее, и на себя, и на Джерси, черт бы его побрал. В уголках глаз собираются слезы и он громко, надрывно и некрасиво стонет, как подбитый дробью олень – густо и глухо. Даже останавливает машину, вываливается из нее грузно, тяжело дыша, прислоняется к двери; от грязных ладоней пахнет бензином и бычьей кожей, когда он сминает пальцами свое лицо, пытаясь успокоиться и заставить себя не трястись. Перед глазами стоит лицо Момо, такое, каким оно было много лет назад – светлое и чистое, как у ангелочков с новогодних открыток Wallmart’a.
Чуть выше по дороге останавливается вычищенный до блеска грузовичок, под завязку набитый тугими мешками. Тучный водитель спешит к нему, размахивая руками и кричит «сэр, вы в порядке, сэр?»
Он хочет ответить «нет, спасибо, я не возьму пикули».
Вместо этого только улыбается, поднимает ладони, словно сдается, отвечает «я в норме, просто решил проветриться, приятель, все в порядке». И знает, что сейчас сядет обратно за руль, развернет машину и вернется назад, к «Долли» и пустому дому. Знает, потому что понимает – он больше никогда не сможет посмотреть Момо в глаза.